Недоступная весна

Либо-либо Привет, ребята! С вами Аксенов Андрей, подкаст «Закат Империи» и студия «Либо-либо». Я рассказываю поразительные истории о людях и событиях начала XX века. Революция, секс, наркотики и панк-рок в Российской империи. То, чего нет в учебниках истории. Однажды молодой киевлянин Саша Вертинский, перелистывая номер журнала «Театр и искусство», обнаружил внимательное совпадение. Он читал состав артистов в труппе Симона Собурова.

И наткнулся на однофамилицу. Фамилия у него была редкая. И он решил написать письмо актрисе в Москву. Милая, незнакомая Н.Н. Вертинская. У меня такая же фамилия, как у вас. У меня когда-то была сестра Надя. Она умерла маленькой. Если бы она была жива, то она была бы тоже Н.Н. Надежда Николаевна. Я знаю, что глупо писать незнакомому человеку только потому, что у него такая же фамилия. Но у меня никого нет на свете, и я сделал это от скуки. Напишите мне, если вам нетрудно.

В ответ Саше Вертинскому пришло письмо, как он вспоминает, полное слез. Дело в том, что это и была его старшая сестра Надя. С ней его разделили родственники и говорили, что она умерла. А Надя, в свою очередь, тоже думала, что ее младший брат Саша умер. Так ей сказали. Вы, возможно, сейчас думаете примерно так же, как и я. Какого хрена?

Отцом Саши и Нади Вертинских был киевский адвокат Николай Вертинский. Матерью их была Евгения Скалатская. И они не были женаты, хотя жили вместе. Женаты же они не были, потому что первая жена Николая Вертинского...

отказывалась с ним разводиться. Евгения Скалацкая, дворянка, сурь по логике времени, жила во грехе. Не скрывала этого, еще и рожал детей. просто позорище. И родители Евгении перестали с ней разговаривать. Ее фактически изгнали из семьи. Мужи ее, естественно, не признавали, считая его просто коварным соблазнителем. Родственники со стороны мужа считали ее, как бы это помягче выразиться, женщиной легкого поведения. С точки зрения приличия того времени, она...

Если уж первая жена не дает развода, должна молча страдать, если уж полюбила женатого мужчину. Саша Вертинский потом писал. Мать моя, самая нежная и кроткая из всех четырех сестер и самая юная. пролила много слез, расплачиваясь за свою первую и последнюю любовь. Официально по бумагам у Саши и Нади фамилии были Скалацкие. Отца у них...

Не было по документам. И биологическому отцу пришлось усыновить и удочерить собственных детей. А когда Саше было 3 года, а Наде 8, их мама умерла. Отец страшно горевал и спустя 2 года тоже скончался от туберкулеза. После смерти отца их с сестрой разделили. Надю взяла на воспитание старшая сестра матери, Лидия Степановна, и увезла к себе в Ковно, сейчас-то Каунас. А Сашу взяла себе другая сестра, Мария Степановна, которая жила в Киеве.

Саша и сестры сказали, что он остался один, сестра умерла. Ну и, соответственно, Наде сказали, что ее брат умер. Жилось и Наде, и Саше в приемных семьях плохо. Когда брат позже спрашивал Надю о ее жизни в ковно, она только плакала. А вот самому Саше говорили, что его отец негодяй, и держали его в ежовых рукавицах, наказывая за все подряд.

И даже не отпускали играть с другими детьми на улицу. Впрочем, со своей стороны Саша не то чтобы радовал своих приемных родителей. В 8 лет он поступил в лучшую в городе гимназию, пройдя большой конкурс. Но во втором классе вылетел из нее. Мария Степановна устроила пасынка в другую гимназию. В качестве мотивации она применяла розги и окончательно тем самым отбила желание Саши учиться. Он стал подделывать отметки, чтобы вы не стекли дома, и в результате вылетел и из второй гимназии.

Вместо учебников он читал Майнрида, воровал из дома деньги и мелкие вещи, продавал их на толкучке, тусовался с таким же, как и он, двоечниками и постоянно был голоден. Спал он на сундуке в прихожей и мечтал когда-нибудь... облить дом тетки бензином и сжечь его. Ребята, у меня отличные новости для вас.

о подкаст «Закат Империи». Около 200 выпусков. И они, как вы знаете, не систематизированы. Причем это сделано специально. Но вот только искать нужный вам выпуск очень сложно. Я об этом знаю. Тем более, что названия у меня неговорящие. А в воспоминаниях людей обычно остается что-то вроде... Ну, там была история, как Маяковский сначала встречался с одной девушкой, а потом переключился на ее сестру или что-то в этом роде. Так вот, мы, как мне кажется, впервые в мире.

Ну, хотя я не факчекал. Прикрутили AI-поиск к моему подкасту. Теперь вы можете буквально чат-боту специальному сказать «Пришли мне все выпуски True Crime». Или пришли выпуск там, где какой-то поэт поехал в Африку. Или даже можно спрашивать у него, правда ли, что Ленин был немецким шпионом. Искусственный интеллект, наш чат-бот, знает все содержимое всех моих выпусков. Он ищет не по заголовку и описанию, буквально по содержимому.

Ссылка на этот чат-бот в описании выпуска. И, кстати, если вы подкаст-студия или автор подкаста и тоже хотите интегрировать такой чат-бот в свой подкаст, то обращайтесь в CastBandit, в плотной связке с которым мы все это разрабатывали и тестировали. Ссылка в описании. Ну и в конце, чтобы два раза не вставать, спасибо Амстердаму за встречу на этой неделе. Лиссабон, Лондон и Милан. А дальше Лимассол, опять Амстердам, Париж, Валенсия, Барселона, Берлин, Белград, Будва.

Приходите ко мне на лекции, билеты в описании. И еще, подписывайтесь на Boosty, Patreon, становитесь спонсором на YouTube или берите подписку либо-либо плюс. Ваша поддержка для меня супер важна. А взамен для вас я записываю специальные послекасты к каждому выпуску и генерирую для вас разные бонусы. Ссылки на это все тоже в описании. Субтитры создавал DimaTorzok

У Саши Вертинского была одна страсть, и эта страсть была театр. Театр в то время был не то же самое, что сейчас. Для революционных жителей театр заменял YouTube, TikTok, Instagram, Twitter, телевизор.

и даже телеграм-чаты, потому что в театр ходили в том числе для того, чтобы пообщаться. И как сейчас у властей вызывает подозрение Инстаграм и ТикТок, потому что они дурно влияют на подрастающее поколение, конечно, так и театр обвиняли в том, что он... прививая детям ценности, не соответствующие их нежному возрасту. Типа гимназисты начнут думать про девочек вместо того, чтобы думать про поступление в университет. И думать это как минимум.

Была даже специальная должность инспектор гимназии, и в задачи инспектора входило одобрять список дозволенных для посещения спектаклей. Естественно, гимназисты правдами и неправдами проникали на спектакли для взрослых, а инспекторы порой дежурили у входов в театры и вылавливали гимназистов. Запретный плод тем более манящий.

Саша Вертлинский не просто рвался в театр, он в какой-то момент смог устроиться в Киевский драматический театр Соловцова статистом. Ну, точнее, как один двоечник, второгодник, старшеклассник и аферист из их гимназии... Устроился в театр старостой статистов и предлагал знакомым гимназистам места статистов в труппе, забирая в обмен на это их зарплату.

Учитывая фанатизм гимназистов, бизнес был просто беспроигрышный, а за дополнительную плату можно было обеспечить себе небольшую роль. И Саша в итоге украл у тети три рубля и добился роли с одной единственной фразой за весь спектакль. Ну, точнее, даже с одним единственным словом. И слово это было «император». Саша должен был представить вошедшего Наполеона. Проблема была в том, что Вертинский картавил.

И, услышав, как Саша произносит импиата, режиссер согнал его с роли. В общем, тетина трешница впустую ушла. Но зато в это же время Вертинский как-то пробовал себя в стендапе. На специальных вечерах рассказывал со сцены анекдоты про евреев. В этом жанре, кстати, он имел большой успех. А когда же он вылетел из гимназии и стал возвращаться с работы в театре слишком поздно, то тетка просто приказала запирать двери дома. Либо ты приходи пораньше, либо, знаешь, ищи себе другое место для жизни.

Вертинский бросить театр не мог и ушел из дома, ночуя в сараях, в подъездах, ну вообще, где придется. Следующие несколько лет молодой Саша Вертинский вел жизнь беспорядочную и беспутную совершенно. Вы, думаю, все знаете таких чуваков. Они страшно самоуверенные, они харизматичные, производят впечатление.

особенно на девушек младше себя. Они страшно убеждены, что будут знаменитостями, при этом у них нет работы, нет образования, зато есть скейт и аккаунт на Саундклауде. У Вертинского не было скейта и хип-хоп-синглов, потому что он был беден просто как церковная мышь. Он даже воровал книжки из квартир друзей, которые его вписывали, и продавал потом эти книжки на толкучке, чтобы поесть.

Но зато на той же толкучке он купил еще себе фраг и разгуливал везде в нем. И выглядело это просто сногсшибательно, вы просто поймите. На дворе век декаданса, кокаиновых теней под глазами, в моде чахотка и преждевременная смерть от невзаимной любви. Короче, Вертинский был в образе. Работал он при этом...

То помощником бухгалтера, то продавал открытки, то грузил арбузы на барже. В самые удачные моменты писал короткие критические заметки о театральных спектаклях в газетках, которые обычно жили не больше трех номеров. Жил он в то время то у знакомых, то снимал комнаты, то ночевал на полу в редакциях. При этом он никогда не был один. У него была целая компания таких же молодых, бедных, модных и никому не нужных нахалов с повышенным ЧСВ.

от которых мамаши пытались держать подальше своих дочерей. Дочери, естественно, думали только о таких пацанах. Правда, замуж все равно предпочитали выходить за более надежных и более взрослых мужчин. Жизнь всей тусовки вертелась вокруг киевского салона Софьи Николаевны Зелинской.

Там обсуждали постановки и новые книги, там читали стихи, там бывали проездом и петербургские футуристы-поэты типа Михаил Кузьмина или, например, Малевич захаживал. Почти наверняка этот салон был еще и левацким. В смысле? социалистическим, по взглядам. Сам Вертинский в своих воспоминаниях упоминает только то, что Софья Николаевна была женой Николая Луначарского, а Николай Луначарский был младшим братом знаменитого большевика. Но... Я вот нашел полицейские сводки периода 1905 года.

И там упоминается одно из революционных собраний в Киеве. Я вам хочу его зачитать просто для того, чтобы вы оценили накал страстей в 1905 году. И так происходит собрание, и туда прибывает полиция.

Лектор поставил на решение толпы следующие два вопроса. Следует ли подчиниться незаконному распоряжению полицмейстера и прекратить чтение с тем, чтобы публика в самой резкой форме выразила свое порицание действиям правительства или... не подчиниться, а жертвуя жизнью, сию минуту вступить с полицией в кровавую борьбу, помятуя, что понесенные жертвы послужат на пользу святому делу низвержения существующего порядка.

Мнение публики по этим вопросам расходилось. Одни готовы были вступить в борьбу с чинами полиции, а другие настаивали на выражении протеста. Между тем, часть публики удалилась, а оставшиеся в помещении собрания кричали. Долой самодержавие, долой правительство. При этом особенно выделялись Василий Водовозов, Софья Николаевна Зелинская, Михаил Лепницкий, Иван Кириленко. Это как раз наша Зелинская, хозяйка салона.

И там дальше, в этом отчете, вот что было. По приказанию полицмейстера оставшиеся в собрании 255 человек переписаны и по установлению их личности освобождены. Толпа оказала противодействие чинам полиции, бросала стульями в городовых, наносила им удары палками и руками, била окна и двери. Такое поведение толпы вынудило городовых обнажить шашки, которые, однако, в действии употреблены не были.

Сам Саша активно в той революции поучаствовать не успел, потому что он тогда был еще молодым. Ну, по крайней мере, он не попал в полицейские сводки. А с Зелинской вообще познакомился спустя несколько лет. Впрочем, судьба его дальнейшей жизни, Вертинский был... Совершенно политичен. В смысле, политикой он интересовался ровно настолько, чтобы казаться своим в той среде, в которую он в то время вращался.

И когда при случае высказывался как-то на политические темы, то получался обычно кринж, вызывающий недоумение. Но он особо и не высказывался, впрочем. В общем, к тому моменту, когда он стал захаживать в салон Зелинской, ему уже за 20. В какой-то момент один его рассказ взяли уже в приличную газету, затем и в другую. В их киевской компании, кстати, была пара человек, которые позже стали известными. Например, художник-футурист Александр Осьмёркин.

Короче, Вертинский начал смотреть на себя уже как на начинающего литератора. Но, с другой стороны, ему 24 года уже. Ни романа, ни рэп-альбома, прогремевшего на всю страну, он еще не написал. И в такой ситуации обычно есть два варианта. Первый – подумать, что не так уж я, видимо, и талантлив, и пойти в офис работать. Или второй вариант – посчитать, что в провинции его не понимают.

Киев тогда, хоть и очень крупный и важный город, но в плане культуры, конечно, отставал от Питера и Москвы. А значит, надо ехать в Москву. Тем более, что там нашлась сестра. Это был город моих надежд. Здесь и только здесь я мечтал прославиться на всю планету, покорить весь мир.

заставить умолкнуть все разговоры, кроме разговора обо мне, повернуть все взоры людей в мою сторону, чтобы вся вселенная восхищалась только мной одним и ни на кого больше не обращала ни малейшего внимания. А я буду стоять. Высокий, гордый и прекрасный в совершенно новом фраке. Не стал кучки, конечно, от лучшего портного, и надменно улыбаться, скрестив руки.

Первое время в Москве без знакомства и без денег Вертинскому пришлось стуго. На работу его не брали, пришлось даже свой фраг продать. Но постепенно дела стали налаживаться. Из Киева подтянулись друзья, в первую очередь Осьмёркин, и стало возможно снимать комнаты на двоих или вписываться на ночь к знакомым. Периодически с гастролей в Москву приезжала сестра Надя, и тогда они жили вместе. Что делают в Москве нахальные, модные и бедные?

Ну, они тусуются где только можно, заводят знакомства, стараются пробиться вместо получше, пьют и употребляют наркотики. Все они нелепые художники-модернисты, непризнанные поэты, плохо знакомые с рифмой, мелкие репортеры, студенты. Ну, короче, сами понимаете. Вертинский каким-то образом познакомился с сыном булочника Филиппова. Филиппов — это, если что, богатейший купец, поставщик двора его императорского величества, владелец сети кондитерских. До революции вообще слово «булка» и слово «фи».

Филиппов были почти синонимы. Сыну Филиппова был, естественно, полный раздолбай, учился за границей, жил на Тверской в самом центре и денег, конечно, не жалел. Вот такая вот, в общем, туса. Да, и девушки, конечно. Вертинский постоянно был в кого-то влюблен. Тогдашнюю обстановку он описывал вот так. Курсистки, приглашавшие к себе товарищей и подруг на чашку чая,

Укутывали электрические лампочки красной кисеей, создавая интим, и читали стихи, доодали надушившись пронзительным лариганом коти или ландышем иллюзион драле. Принимали гостей полулежа на кушетках. курили папиросы из длинных мундштуков, стрелились под мужчин и кутались в пестрой шале. Стиль этот назывался софо. Молодые актрисы пускали себе в глаза тропин, чтобы шире были зрачки, говорили унывными голосами, звенящими и далекими, точно из другой комнаты.

Вертинский выступал по случаю в театральных кружках, писал заметочки, ходил в музеи и даже пошел вольнослушателем в университет. Ну, вообще, Москва, конечно, сбила с Вертинского спеть. Тут, в Москве, таких как он, модных, харизматичных, непризнанных поэтов, можно было найти пучок на пять копеек на любой площади, и его киевская самоуверенность быстро подиспарилась.

Вот как вспоминал в то время Вертинского его приятель Лев Никулин. Среди этих молодых людей оказался тоненький, хрупкий блондин. Он явственно грассировал, был довольно застенчив, робко читал свои стихи. Но было в нем что-то привлекательное, добродушие, юмор, деликатность. Его упрекали в аристократичности, хотя было известно, что он вырос в семье железнодорожника из Киева. В это самое время Вертинский, наконец, начал выступать в настоящем театре.

в театре одноактных пьес. Руководила театром актриса Мария Арцебушева. Театрик это был маленький, известных актеров в нем не было, а сама Арцебушева подрабатывала, давая уроки балетного мастерства. Она была женщиной деятельной, Вертинский ей чем-то понравился, и она его взяла к себе. Зарплаты, впрочем, он все равно не получал, зато Арцебушева кормила его борщом и котлетами.

Она давала ему выступать, и даже, кажется, именно в этом театре Вертинский впервые пел со сцены. Про Вертинского даже кто-то как-то где-то написал пару строк в газете. Это, конечно, повод для гордости. Можно в компании похвастаться. Но если серьезно, то come on! Тебе 24 года, нет денег, образования, профессии, квартиры. Ты считаешь, что ты достоин славы, но твой максимум – это театральные представления за котлеты. Кто тебя поддержит?

Кто будет верить в твой гений до конца? Естественно, кокаин. Под кокаином нет сомнений в своем гении. В сущности, под кокаином даже и не надо ничего добиваться, потому что ты уже всего добился. Вот как описал это чувство Марк Агеев в своем романе с кокаином. Действия романа происходят ровно в то же самое время и ровно в том же самом городе, в Москве. Да и герой романа, как две капли воды, похож на чуваков из тусовки.

Пока я находился под действием кокаина, чувства, возбуждаемые им, были настолько могущественны и сильны, что моя способность наблюдения за собой ослабевала до степени, как это возможно наблюдать только у некоторых душевноболенных. Под кокаином до таких громадных размеров вырастало мое чувствующее «я», что самонаблюдающее «я» прекращало работу. Но лишь только кончался кокаин, как возникал ужас.

Ужас этот заключался в том, что я начинал видеть себя, видеть таким, каков я был под кокаином. И вот наступали страшные часы. Тяжело подало тело. В злобном отчаянии от невыразимой, неизвестно откуда взявшейся тоски ногти врезались в ладони, а память, как в тошноте, возвращала обратно все. И я смотрел и не мог не смотреть на эти видения зловещего срама.

Кокаин в то время был доступен просто в крайней степени. Его буквально можно было купить в любой аптеке по 50 копеек за грамм. На сегодняшние деньги это что-то около... 700 рублей. И порошок был немецкий, фабричный, превосходного качества. По закону продавать его без рецепта был нельзя, но штрафы были незначительные, никто их не боялся.

Там, хотя чем дальше, тем гаечки все больше закручивались. Ну, то есть криминализирован какая-нибудь все равно не был. Но вот во время Первой мировой уже было сложновато его достать. Чаще всего его брали с рук и разбодяженный. Кокаин тогда употребляли, или хотя бы пробовали, кажется, вообще все в богемной тусовке, от актрис МХТ до Игоря Северянина. Вертинский сел на кокаин.

Очень прочно. Дело дошло до того, что он видел, как бронзовый Пушкин сошел к нему с постамента и поехал вместе с ним на трамвае. Помню, однажды я выглянул из окна мансарда, где мы жили, окно выходило на крышу, и увидел, что весь скат крыши под моим окном усеян коричневыми пустыми баночками из-под марковского кокаина. Сколько их было, я начал в ужасе считать.

Сколько же я вынюхал за этот год. И в первый раз в жизни я испугался. Мне стало страшно. Что же будет дальше? Сумасшедший дом? Смерть? Паралич сердца? А тут еще галлюцинации. Я уже жил в мире призраков. В общем, Вертинский понял, что надо с этим что-то делать. Субтитры подогнал «Симон»

Надо было искать замену кокаину. Не призрачную славу, которая существует только в твоей голове, а реальную. И тогда Вертинский решил, что он пойдет на прослушивание в МХТ. Московский художественный театр – это просто вышка.

круче, нет, ничего. Там всем заправляют Станиславский и Немирович Данченко, там ставят Чехова, Горького и Ипсена, там самые лучшие актеры и актрисы. Конечно, каждый, кто думал о себе как о великом актере, мечтал попасть туда. Порядки в Московском художественном театре были же такие, что если тебе давали роль пива... то ты должен был стоять на столе и пениться максимально искренне. Потому что желающих быть пивом в МХТ была очередь от дверей театра и до мытищ. Но!

Если прям совсем честно, то супермодным театр был лет 10 назад. Сейчас модернизм Чехова уже немного... Подотстал. В моде футуристы, кубисты. Северянин уже начал собирать полный зал, рассказывая о бензиновых ландолетах и качалке-грызерке. Станиславский на прослушиваниях явно не врубался в новые стихи. Он ничего не знал ни про Цветаеву, ни про Северянина.

Вертинский прошел предварительный отбор и дошел прямо до Станиславского. Прочитал ему несколько стихов, неизвестных Станиславскому поэтов. Станиславский поинтересовался, почему Вертинский не хочет прочитать Пушкина, и что он думает делать со своей «эр». Ну, точнее, с ее отсутствием. Про Пушкина Вертинскому нашлось что сказать, про Эр нет, и он был отправлен куда-то в направлении Мытищ. Ну ладно, в театр не берут.

Можно попробоваться в кино. Кино жанр демократичный. За серьезное искусство его пока не считают. Ну, собственно говоря, кажется, за серьезное искусство кино не считал и сам Вертинский. Но есть большой плюс. В кино не нужно выговаривать «Р». там вообще ничего не надо говорить, потому что кино немое. И той же осенью Вертинский впервые попал на экраны. Сыграл роль второго плана в ленте «Обрыв», а главную роль в этом фильме играла звезда тогдашнего кино.

актер Иван Мазжухин, с ним Вертинский быстро подружился. Вскоре Вертинский стал сниматься в кино довольно много, чуть ли не каждый день. Вообще, если, конечно, читать его воспоминания, то он прям сильно высоко себя ставит. Он, например, писал, что это именно он привел в кино Веру Холодную. Вера Холодная тогда была самой знаменитой и самой высокооплачиваемой киноактрисой в России.

Это, думаю я, он привирает. Примерно это как сказать, вот типа, знаете Сидни Суини? Это я ее привел в Голливуд. Хотя с Верой Холодной Вертинский дружил. Даже близко, даже был в нее влюблен. Хотя Вертинский и без конца был в кого-то влюблен. Учитывая темпы съемок в то время, Вертинский точно снялся в десятках фильмов. В некоторых даже играл главные роли.

И все это время Вертинский продолжал сидеть на кокаине, потому что кокаин так просто не отпускает. Тем более, что Вертинский в кино стал неплохо зарабатывать и тусовался со звездами. Да он и сам уже был. звездочкой небольшой. А еще, кажется, именно в этот период Вертинский начал писать небольшие песенки, иногда шуточные, иногда лирические, и исполнять их друзьям. В марте 1914 года ему исполняется 25, И, кажется, уже дела идут неплохо.

После начала войны в Москве в узловом железнодорожном городе стали во множестве появляться раненые. И Вертинский решил, что он не может оставаться в стране. Он стал понемногу помогать в госпитале, которое устроило на свои деньги... Мария Морозова, дочка знаменитого миллионера Савва Морозова. И Вертинский пошел туда волонтерить. Работал в перевязочной, промывал раны и ухаживал за солдатами.

Через некоторое время Морозова на свои деньги организовала санитарный поезд. Управлял поездом Земгор. Если помните, я рассказывал про эту организацию. Если не помните, не страшно. В общем, это была такая общественная организация помощи фронту. И, что важно, работа в Земгоре обеспечивала бронь от армии. Вертинский, как медбрат, заведовал одним из вагонов в этом поезде. Он постоянно мотался на фронт и обратно. Когда поезд ехал с фронта, то работы было много.

А когда ехал на фронт и стоял на станциях, работы не было совсем. И тогда Вертинский развлекал сестер милосердия тем, что пел романсы и еще свои песенки, которые сочинял тут же за работой. И там же, в санитарном поезде, он придумал себе псевдоним Пьеро. А еще за время работы с санитаром он стал меньше употреблять кокаин. Хотя в санитарном поезде он был как раз более доступен, потому что кокаин тогда использовали как анестетик.

Видимо, Вертинскому уже стало немножко недогокаина. Он работал в поезде до 1916 года. И где-то... В течение вот этих лет, наполненных тяжелейшим трудом, ему передали, что сестра его, Надя, закончила жизнь самоубийством, приняв сверхдозу кокаина. Почему она покончила с собой, Вертинский так и не узнал. Вам, возможно, знаком образ Вертинского. Он такой худой, томный, жеманный, во фраке, цилиндре, с покрытым белилыми лицом и с песенками типа...

В бананово-лимонном Сингапуе. А теперь представьте, что Вертинский два года промывал гниющие раны, мыл полы от болевоты и кала раненых и перетаскивал трупы. Тем, кому кажется, что война — это красиво, могу только сказать, что война — это по большей части кишки, кровь, говно, глина, грязь и вши. Так что Вертинскому, который два года во всем этом возился, можно выразить уважение. И вот 1916 год. Он больше не работает санитаром, ему 27 лет, и он...

все еще не очень понимает, что ему делать, но очень хочет быть знаменитым. И тогда Вертинский начал исполнять в разных кафе и артистических кабаре свои песенки, которые называл Вот как его тогдашний знакомый Лев Никулин описывал первые выступления Вертинского. На сцене одного из модных тогда театров миниатюр выступил в гриме и костюме Пьеро артист, исполнитель так называемых «интимных песенок» Александр Вертинский. Он сам сочинял стихи и мелодии.

Экзотика его песенок пленила бездельников и бездельниц, которые в то же время рвались на поэзоконцерты поэта-эгофутуриста Игоря Северянина. В ту пору Вертинский выступал на эстраде как-то робко, неуверенно. У него по-настоящему дрожали руки. Это было неподдельное волнение. Он словно сам удивлялся своему успеху у публики. послушать, как это могло звучать. Ну, то есть, это, конечно, поздние записи за миграции. В 16-м году эта песня звучала, конечно, не так уверенно.

А в ресницах спит печаль. Ничего теперь не надо нам. Никого теперь не жаль. Никогда ведь ты не веришь. Продолжение следует... По белой лестнице поведет по светлый рай. Эта песенка была, кстати, посвящена Вере Холодной, и она, услышав про лестницу и про рай, попросила посвящение убрать. Но, впрочем, посвящение оказалось пророческим, потому что через три года, уже после революции, Вера Холодная умрет от испанки, и Вертинский вернет посвящение назад. Итак.

В начале 1916 года Вертинский под псевдонимом Пьеро начинает регулярно выступать в небольших артистических кафе и в театриках. В начале года он виднеется в программках где-то на разогреве и в каких-то совершенно забытых заведениях. под громкими названиями типа «Павильон де Пари». К осени он уже гвоздь программы в довольно больших клубах, причем он выступает ежедневно, давая по два сеанса в будни и по три сеанса в выходные праздники.

А к концу года он уже всероссийская звезда. На его выступления стоят очереди, фанатки забрасывают его цветами, о нем пишут газеты и журналы, а ноты его песенок продаются по всем магазинам. Это был почти вертикальный взлет. И это просто удивительно. При этом Вертинский не писал так же талантливо, как Маяковский. Он пел далеко не как шаляпин. Артист он был жеманный и слабый. Музыкант он тоже был посредственный. Он был позер и сидел на кокаине. Но он создал то, чего до этого вообще не существовало.

Он пел со сцены свои собственные песни. И именно так, как мог петь только он один. Ни один человек в мире... не сможет спеть песни Вертинского так же, как делает он. То есть сегодня в этом нет ничего особенного. Мы привыкли, что у каждой песни есть не просто автор. А еще у автора есть свое собственное уникальное звучание. Ну то есть Хаски поет как Хаски, Макс Корш поет как Макс Корш. И в том, как именно они поют свои песни, в этом не меньше значения, чем...

В тексте, или в мелодии, или в музыке, или в звуке. До Вертинского, и еще очень долгое время после, тексты песен писали специальные люди. Авторы текстов песен. Музыку к ним писали специальные композиторы. Исполняли эти песни третьи люди, тоже специально обученные, исполнители. Авертинский стал исполнять свои стихи под свою музыку, своим голосом.

И при этом еще и на сцене у него был свой особенный такой образ. И это сочетание стало сверхпопулярным. Но главное, он делал именно то, что нужно было в 1916 году. Два года уже идет война. конца ей не видно, будущего нет. Прошлая довоенная жизнь кажется миражом. Ну, то есть ты читаешь довоенные новости и думаешь, это вообще с нами было. А еще все чувствуют себя максимально неуверенно. Страна шатается, происходят какие-то великие события, а от тебя не зависит вообще.

И в это время на сцене стоит худой человек с белым лицом и в образе Пьеро поет. Что вы плачете здесь, одинокая, глупая деточка, кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы? Вашу тонкую шейку едва прикрывает горжеточка, облысевшая, мокрая, вся и смешная, как вы. Естественно, песни и поэзия Вертинского не понравились заумным критикам. Петь Вертинский не умеет, он еще и картавит. Куда он вылез на сцену со своим «г»? Стики у него паршивые.

аудитория у всего этого, необразованные модистки, которые просто прочитали какой-то томик северянина и думают, что что-то понимают в искусстве. Вот, например, Александр Амфитеатров. Самый главный, наверное, тогда театральный критик. вывел в повести Марья Лусева таких вот фанаток Вертинского. Он снисходительно их именует подвальные барышни. Кто такие подвальные барышни? У подвальных барышень нет образования.

Они заканчивали шарлатанские пансионы с музыкой, в которых учатся невежды, которые хотят купить способность казаться образованными в течение пятиминутного разговора, и хамки, которые желают, чтобы их хоть... на пять минут принимали за интеллигенток. Ох уж это чернь!

лезет, понимаете, в интеллигенцию. Но по амфитеатрову распознать их довольно просто, потому что, несмотря на то, что они способны цитировать Брюсова и Бальмонта, они все же палятся, потому что рано или поздно скажут «Тротувар» или «Виллисапет». Вот вам портрет этой самой целевой аудитории, так сказать, Александра Вертинского. Была подвальная барышня как голь на выдумке хитра.

Знакомилась и дружила с хористками, статистками, швиями на театре, горничными актрис. А потому поискать, то у нее всегда найдется в сумочке театральная контрамарка. Она, что называется, легла и встала в цирке и кинематографе. Она торчала, как своя... за кулисами, была вхожа за всегда тайницей в плохонькие клубы. Она слышала Собинова, Шаляпина, обожала Северского, Вертинского. Над ее кроватью были пришпилены фотографические карточки Насти Вяльцевой и Асточки Нильсон.

Ну, во-первых, хочется сказать, а минусы будут. Во-вторых, прошу обратить внимание желающих на замечательнейший феминитив «Завсегдатайница». Ну а в третьих хочется добавить, что вам, уважаемый Александр Валентинович Амфитеатров, с такими взглядами скоро придется бежать в лодки через залив в Финляндию, потому что пришел 1917 год. Для Вертинского 1917 год был прежде всего годом его славы.

Свергались и устанавливались правительства, улицы митинговали, с фронта бежали солдаты, а Вертинский на пике популярности. В витринах магазинов стоят его фотокарточки. Ноты его песен печатаются тысячными тиражами и продаются по всей России. сцену забрасывают цветами, а на выходе ждет толпа поклонников и поклонниц. Для революционеров, для социалистов, для либералов, для черносотенцев и сам Вертинский, его публика были просто символом эскапизма.

полной оторванности от реальности. Творятся, понимаете, великие события. А они стонут от счастья, когда им поют про каких-то лиловых негров. Или вот, например... Спи, мой мальчик милый, за окошком стужа, но мило сугробы у нашего крыльца. Я любовник мамин, а она у мужа старого седого твоего отца. Киев, Одесса, Петербург, Тбилиси. Вертинский ездит по стране, и вся страна у его ног. Осенью Вертинскому предложили сделать большой концерт-бенефис. Привет, Олимпийский!

Билеты были раскуплены за час. Вертинский дал подряд три выступления, а мог бы продать билетов и на пять. Все в фойе было заставлено подарками и цветами. Отыграв бенефис, Вертинский около часу ночи поехал на извозчике домой, завалив цветами свой экипаж. У Никитских ворот извозчик остановился и сказал, что дальше не поедет. На улице стояли юнкера с оружием и были слышны выстрелы. Бенефис Вертинского состоялся ровно 25 октября.

Ту самую ночь, когда он давал концерт, в Петрограде отряды большевиков штурмовали Зимний, а Ленин на съезде Советов провозглашал революцию. Я не знаю зачем и кому это нужно, Кто послал их на смерть, не дрожавшей рукой. Только так беспощадно, так зло не нужно. Опустили их вверх. Осторожные зрители Молча кутались в шумы И какая-то женщина с искаженным лицом Целовала покойников, усинела. Следующие месяцы все шло кувырком.

В Москве большевикам не удалось сразу захватить власть, и на улицах шли бои несколько дней. Против большевиков сражались юнкера, мальчишки, курсанты военных училищ, но большевики победили. 13 ноября проходила публичная панихида. Похороны 200 юнкеров превратились в огромную демонстрацию. И под впечатлением от этих похорон Вертинский написал песню

то, что я должен сказать. Наверное, одно из самых пронзительных антивоенных песен, написанных когда-либо на русском языке. Впрочем, тот самый момент, когда он ее написал, от него отвернулось несколько знакомых. Типа, Саш, если ты не знаешь, зачем эти мальчики бились на улицах Москвы с большевиками, то, извини, руку я тебе перестану подавать.

Тут вообще можно, конечно, пообсуждать об уместности политических выступлений со стороны артистов, особенно от таких, которые предпочитают политику не замечать до тех пор, пока на улице стрельба не начнется. Но я вот что предлагаю. Предлагаю эту дискуссию перенести в послекаст. Слушайте дополнение к этому выпуску на Патреоне или на Ютубе. Ссылки в описании.

Можно только сказать, что при советской власти выступления Вертинского закончились очень быстро. Уже в декабре одно из выступлений Пьеро... Прекратилась на третьей песне, потому что на сцену вышел рабочий красногвардеец и заявил, что концерт окончен, а все присутствующие должны приготовить свои документы. Уже в феврале 1918 года Вертинский уехал сначала в Киев, потом в Крым, а потом в эмиграцию. Впрочем, кажется, в эмиграцию он уехал сам, до конца не понимая зачем.

Это знаете, как в 2022-м были люди, которые ясно понимали, от чего они бегут, а были как Вертинский. Просто весь мой круг побежал, и я побежал. В эмиграции Вертинскому... как, в общем, и всем пришлось туго, но он смог сохранить профессию. Как раз в эмиграции он превратился в настоящего артиста. Он пахал как лошадь, бесконечно гастролировал и выпускал пластинки.

Уже в 30-е он стал проситься назад в СССР, но ему долго не давали разрешения. В СССР Вертинский считался, конечно, насквозь буржуазным, декадентским певцом, чуждым рабочему классу. Приехал он в Советский Союз уже только во время Второй мировой. выступал на фронте и даже написал песню про мудрого вождя всех народов, товарища Сталина. Но это уже совсем другая история.

Оставим Вертинского в 1920 году, когда он на борту парохода «Великий князь Александр Михайлович» смотрел, как за горизонтом медленно исчезают мягкие берега Крыма. Ёлками заместили их в грязи и пошли по домам. Под шумок толковать, Что пора положить бы Уж конец безобразию. И так уже... Скоро, мол, мы начнем голодать. И никто не додумался просто встать. И сказать этим мальчикам, Что в бездарной стране Даже светлые полдвиги Это только ступени Бесконечные пропасти Недосудный весне.

С вами был Аксенов Андрей, подкаст «Закат Империи» и студия «Либо-либо». Этот выпуск мне помогали делать редактор, звукорежиссер и фактчекер. Приходите ко мне на лекции по всей Европе. Ссылки в описании. Очень жду встреч с вами. И до встречи через две недели.